Виктор Алёхин: “Болезнь мне стала в радость”


Виктор Алёхин отдал Большому театру 15 лет. Пик его карьеры пришёлся на начало двухтысячных, когда он исполнил несколько афишных партий в постановках Григоровича, Лавровского и Баланчина. Он был Дроссельмейером в “Щелкунчике” и трубадуром в “Раймонде”. И тогда же, на пике, у него развилось тяжёлое заболевание – саркома. В 2006 году по состоянию здоровья Виктор ушел из театра. Дальше были восемь операций на плече, бедре и плевре лёгкого и бесконечные поиски способов лечения опухоли, не подлежащей удалению. Благодаря Богу, его жизнь наполнилась не только страданиями, но и благословениями. Виктор всем сердцем принял Господа, у них с женой Светланой растут двое замечательных детей, а бывшие коллеги по театру стали для него по-настоящему родными. А ещё, после химиотерапии в Германии летом 2013 года, опухоль впервые перестала расти. Слово Виктору Алёхину.

Виктор и Светлана Балет выбрали для меня родители, видели во мне какой-то талант. Я 3 года учился в балетной школе в Харькове. Когда исполнилось 10, это 1984 год был, меня повезли в Москву в хореографическое училище. Удивительно, но мы приехали когда уже не было набора, в конце августа, и в этот же день меня приняли. Там и со связями были люди, но их не взяли, а меня взяли. Тогда в СССР должны были обязательно принимать из союзных республик кого-то. А мы с Украины приехали, я думаю, что это повлияло.

Со Светой мы познакомились в училище, жили в одном общежитии на Кузнецком мосту, а любовь пришла уже в театре. Наша семья долго жила “на чемоданах”. Сначала мы поселились у Светиной мамы в Зеленограде, было очень трудно, спектакли заканчивались поздно. Мы переехали в общежитие на Серпуховской, оттуда в Митино, и только в 2003 году у нас появилась своя квартира, на Войковской. Мы её получили совершенно бесплатно. Было 250 лет Большому театру, и Юрий Михайлович Лужков выделил двадцать пять квартир для артистов. Было, по-моему, сто тридцать заявлений. Мы не должны были попасть в число счастливчиков. Мы не являлись очередниками, у меня даже была временная прописка. Единственное, у нас была семья молодая. Чудом мы оказались двадцать четвёртыми в списке и получили квартиру, как потом выяснилось, рядом с церковью.

Однажды я заметил у себя шишечку на предплечье, похожую на жировик. Я подумал, мышца перетружена. Она не проходила, и месяца через два-три я пошёл в поликлинику, сначала обычную, потом онкологическую. Обследование показало, что плечевая кость частично разрушилась. А у меня афиши еще были, спектакли. Рука работала, всё я делал, единственное, когда в “Спартаке” мы стояли руки за спину долго, она затекала, но я этому совершенно не придавал значения. Боль быстро проходила. Во время первой операции у меня удалили часть предплечья, вместо кости поставили штырь. Потом метастаз был, вторая операция на плече, потом в лёгкие всё перешло. Опухоль оказалась злая, реагировала на вмешательство.

Светина мама пришла к Богу ещё в 1993 году, покаялась и крестилась в Центральной церкви. И с того момента в доме стала появляться христианская литература, и время от времени мы об этом говорили. Мы не отрицали Бога, но жить продолжали без Бога обыкновенной жизнью “со всеми вытекающими”. А после первой операции начался очень трудный период. Света постоянно была на гастролях, а я практически не работал. Пытался устраиваться, не получалось. Можно было в училище работать, но у меня уже инвалидность была, рука почти не работала. Начались пьянство и совершенно безобразный образ жизни. И однажды я понял, что больше не могу и не хочу так существовать. А Светина сестра ходила во Вторую московскую церковь. Эта церковь мне очень нравилась. И однажды проснувшись, это был 2009 год, я сказал Свете, что поеду во Вторую московскую. Я съездил туда, потом на неделю уехал к родителям на Украину. Когда вернулся, Света сказала, что побывала в нашей церкви, на Войковской и покаялась. И я думаю, вот, что мне нужно. Пришёл я туда через неделю, покаялся. А крещение у нас было в январе в день праздника Крещения.

В сентябре 2012 года была операция, удалили у меня около десяти образований, а одну самую большую опухоль не смогли. Потом я ездил в клинику в Красногорске, там посмотрели все заключения и снимки, сказали, что оперировать нельзя, потому что она разрослась близко к жизненно важным органам и девяносто девять процентов, что исход будет неудачный. И мы поняли, что сделали всё, что могли, потому что это была уже восьмая операция. И сколько мне отпущено времени, пусть столько и будет. Один наш знакомый очень удачно лечился во Франции. И Света сказала: “Ты узнай, где он лечился, может, мы тоже попробуем”. Я знал, что денег у нас нет, но всё же позвонил. И ещё с одним коллегой по театру поговорил. И весь театр об этом узнал. В театре есть громкая связь, по ней на сцену вызывают, и вот по этой трансляции объявили, что я нуждаюсь в помощи, и люди начали собирать деньги. Тогда же согласились мне отдать весь гонорар за премьеру “Ивана Грозного”. И Паша Дмитриченко, который сейчас под следствием, он еще до этого происшествия стал одним из первых, кто начал собирать средства. В “Иване Грозном” у него была главная роль. А когда ему собрали деньги на адвоката, он сказал, чтобы всё перевели на мой счёт. Очень надеюсь, что и у него всё решится хорошо.

Я уже перестал бороться, говорил ребятам из театра, что болезнь неизлечима, но они говорили, что надо что-то делать, что они соберут деньги на лечение за границей. И Света начала искать в интернете, это был процесс долгий и мучительный, где мы можем провести обследование. Сначала из Израиля нам ответили, что 25 тысяч долларов стоит операция с обследованием. Я принёс в театр эти документы, и мне согласились дать эту сумму. Потом появилась информация, что можно лечиться в Корее. Я уже билеты взял в Израиль, и тут мне звонят по поводу Кореи. В итоге, я не поехал ни в Израиль, ни в Корею, потому что ясности не было никакой. Зачем ехать тратить деньги, когда то же самое мне здесь говорят.

И тут произошёл удивительный момент. Пока мы вели переговоры, ребята собрали большую сумму, которая мне позволяла сделать обследование в Германии. Там есть несколько городов, где не просто общей онкологией занимаются, а именно саркомой. И одним из этих городов оказался Эссен, в котором живет мой приятель по училищу, я жил с ним вместе в интернате восемь лет. И оказалось, что он близко знаком с доктором, который работает в саркома-центре. Я приехал в Эссен, привёз свои препараты и заключения, и мы передали все это доктору. Он оказался известным профессором, к которому даже немцы месяцами стоят в очереди на приём. Профессор подтвердил, что ничего сделать нельзя, но отправил мои препараты ещё одному специалисту в Берлин. И я даже не платил ничего. Мой друг и доктор всё сделали за свой счёт. Мне восемь лет в Москве говорили, что на опухоль ничего не действует, ни лучевая, ни химиотерапия, я успокоился и не надеялся ни на что.

Прошло два месяца. Мне из театра позвонили, как и что, протонную терапию стали предлагать. Я опять сказал, что ничего нельзя сделать. И вдруг звонок из Германии, оказалось, что в Берлине получили хорошие результаты, и что можно всё-таки попробовать химиотерапию, это будет стоить 45 тысяч евро. Ребята сами пошли к руководству театра, без меня, и руководство выделило 35 тысяч евро, и 10 тысяч ребята собрали дополнительно. Мы перечислили эти деньги в Германию, и я поехал. После первого курса мне было очень плохо. Каким-то удивительным образом я добрался домой. Все болячки сразу вылезли, реакция началась очень плохая. Думаю, не поеду больше. Какой смысл себя добивать, когда не знаешь, поможет – не поможет. Позвонил в Германию, они меня убедили, что нужно продолжать. Ребята нас уговорили ехать всей семьей, и в апреле мы поехали вместе, на 2 месяца. Сняли там жильё тоже каким-то удивительным образом, чудесным, рядом с клиникой. Вообще, на месяц, на два очень сложно в Германии снять, на год обычно сдают или больше. Сделали вторую химию, тоже было плохо мне, но лучше, чем после первой. Обследование показало что, химия действует, что опухоль не растёт и даже отдельные её участки начали преобразовываться в другую ткань, которая дальше не развивается. Перед третьей химией была задержка, потому что у меня была плохая кровь, они долго не могли начать, потом решили отказаться от двух препаратов, после которых мне очень плохо. Третья химия была с одним препаратом. На четвёртую я уже ездил без семьи, мне уже стало легче. Потом я сделал обследование в Москве, и результаты мне не понравились. Опять, думаю, не действует. Отослал всё в Германию и через некоторое время получил ответ. Они написали, что поздравляют меня, что они смотрели результаты в динамике и на данном этапе опухоль не растёт. И через три месяца можно будет сделать ещё одно обследование.

Во время всего хода лечения были чудеса. И друг мой оказался в этом городе, и доктор был особенный. А в клинике я лежал с русским, который 20 лет назад уехал из России. Я по-немецки не говорю, английский у меня плохой, так он мне всё великолепно переводил. Я чувствовал, что весь мир крутится вокруг меня. Меня как будто на руках носят. Стоимость лечения огромная, и я уже решил не делать никаких операций, никакого лечения не проводить, а ребята меня буквально двигали. Я уже семь лет не имею к театру отношения никакого, а они снова и снова звонят, спрашивают, нужна ли ещё помощь, говорят, что руководство сейчас другое, но спонсоры остались, и они готовы помогать.

Я после окончания хореографического училища ничего не читал. Не было ни времени, ни сил. И думал, если когда буду тратить время на чтение, то это будет Библия. Когда я лежал в больнице, у меня жажда была по Слову Божьему, я читал и читал. Очень люблю псалмы, записал их на диск и слушаю. Меня очень вдохновляет в Боге Его терпение и милость, и то, что я могу в любом состоянии, в любое время общаться с Ним. Я чувствую это присутствие, эту необъяснимую любовь, которая открывается всё больше и больше. Только Господь может побудить людей так жертвовать. Я не был каким-то особенным человеком в театре, но мне помогали все: от директора до осветителя сцены. Звонили люди, с которыми я даже не общался никогда, и говорили, что любят меня, что хотят помогать, что всё получится, что всё будет хорошо. Когда я приехал в театр, ко мне подходят молодые девчонки, балерины, спрашивают: “Вы – Виктор Алёхин?” Я говорю: “Да”. Они говорят: “Мы молимся за Вас”. И я понимаю, что это действительно родные люди для меня, потому что только родные могут так переживать. Мне говорят, это нормально, что люди помогают друг другу, а я понимаю, что это не нормально, не обычно, и что Господь сделал всё это. Я стал больше думать о семье своей, решил идти до конца. При такой болезни важно как ты сам к этому относишься, как ты это преодолеваешь. Нужно обязательно пытаться. Хотя я не могу сказать, что это я сам делал, это Господь руководил. Я бы сам ничего не делал. Я нужен семье и это здорово, что я ещё один год прожил. И такая новость, что в данный момент опухоль не растёт, даёт и настроение и желание жить дальше.

Как ни странно, болезнь ничего во мне не изменила в духовном смысле, ничему не научила, никакие ценности не поменяла. Почему? Может, я думал, что всё это временно. Рука не работает, но к этому я привык. Каждая операция была как последняя. Надеялся, что все теперь будет хорошо, как бы забывал, что у меня эта болезнь. И совершенно было другое состояние после покаяния в церкви – я полностью понял и увидел всё, что со мною происходило, всю свою жизнь заново пересмотрел, увидел, что Господь меня вёл и привёл к этому моменту. И как Он меня вытерпел, ведь я себя довёл до такого состояния, когда вся моя внутренность просто кричала против меня. Я даже спать не мог, такой был внутренний страх, меня мучила совесть. Я понял, что дальше так нельзя. Это не было связано с болезнью, это дух боролся внутри меня. У меня сразу все вопросы отпали, что делать, пить или не пить, и как дальше жить. И это было настоящее новое рождение. И чудесным образом оказалась церковь рядом с домом. Там столько молились обо мне, и всё это работает и действует. И болезнь, можно сказать, стала в радость, потому что видно действие Господа. Я счастливый человек, я не выдумываю, не утешаю себя. Это Господь утешает и наполняет радостью. И всё так вовремя.